Календарь
Чтобы получать новые статьи сайта на свой e-mail

Иудеи.

Тайна раскрыта.

Путин о Русских.

Демократы и жиды.


Издательство Русская Идея




Сайт
Мама, не делай аборт!

Почему в России революция стала неизбежной.

Архиепископ Никон (Рождественский).

«…Мы должны лишить их свободы, связать им руки. Не стать же нам следовать теории Толстого о непротивлении злу. …стать на страже истины и сказать твердо лжеучителю: доселе прейдеши и ни шагу далее!»

… Под праздник идет в театре кощунственная пьеса; со страхом верующий помышляет: сохрани Бог — за такое кощунство обрушится театр и похоронит несчастных зрителей, которые привели сюда — увы! — даже деток своих… А зрители благодушествуют, участвуют в кощунстве. Неужели можно назвать их христианами?

 

Скажут: зачем же разрешают?

 

Нет, скажи мне ты, именующий себя Православным: зачем ты-то идешь в театр? Не столь виновен тот, кто соблазняет тебя: он делает свое дело: потеряв совесть, он наживает себе деньги; начальство не препятствует ему в том, ибо полагает, что ты — не дитя и тебя никто не тащит в театр насильно; чего доброго — пожалуй, ты еще будешь роптать, если запретить театр, хотя и сле-довало бы запретить; но я спрашиваю тебя: “Где твоя-то совесть, если ты христианин? Да разве христиане не могут, если только захотят, сделать все театры пусты-ми? Стоит им только твердо сказать: “Не пойдем!” — и театры опустеют. Но театры полны: где же христианство?

 

То же — с печатью. Жалуемся, что задушила нас грязная порнографическая литература, что отравляет нас иудейско-масонская печать: кто же виноват? Иудеи и масоны, опять скажу, делают свое дело — отравляют нас, подрывают под самые основы нашего государ-ства, нашей Церкви — но, господа, ведь они не могут же навязывать нам своих книжек, своих газет — насильно; ведь можем же мы с негодованием отвращаться этой отравы: кто же виноват, что мы отравляемся? Кто же мешает Православным Русским людям в руки не брать ни одного иудейского листка, не подписываться ни на одну вредную газету? Ведь если бы мы в самом деле до-рожили Святынями Православия, если бы ревновали о славе имени Христова, то не посмел бы ни один враг христианства проникнуть в нашу среду, ни один листок, ни одна газета не нашла бы себе читателя среди нас. Но этого нет; безбожная литература свободно гуляет не только среди легкомысленной молодежи, но и среди людей степенных, пожилых, которым, казалось бы, если они христиане, было и грешно и стыдно брать в руки такую дрянь. Иудейские газеты распространяются сотнями тысяч экземпляров, безбожные книжонки выдерживают по нескольку изданий, их читают, создают около себя губительную атмосферу мысли, задыхаются в ней и жалуются еще: жить тяжело! Дышать нечем!… Да и поделом: оставили источник воды живой, благодатной — учение Христа Спасителя и Его Церкви, отравляетесь мутью всяческих лжеучений, становитесь безсознатель-но язычниками в своём мiросозерцании; кто же виноват?

 

Кому не известно, чем отличились наши учебные заведения — средние и высшие — в последние годы? Кто там учит? Много ли там оказалось педагогов-христиан, твердых, крепких в Вере? Увы, если и были немногие, то им пришлось перенести чуть ли не мученичество от сведенной с ума молодежи. А где же были родители учащихся? Почему они не заступились? Да стран-но было бы и говорить о таком заступничестве: вот именно родители-то, в огромном большинстве, и оказались на стороне развратителей их детей, они-то и травили немногих наставников, не преклонивших колена перед современным Ваалом безбожия и безначалия. Что ж, ужели можно назвать таких отцов и мате-рей христианами?!

 

Но и этого мало: мало было развращения средней и высшей школы. Оно спустилось и в низшую, народную. И сюда направились толпы ни во что не верующих, никаких авторитетов не признающих учителей, чтоб развращать души малых сих, младенцев в Вере — детей народа.

 

С изумлением смотрел народ на то, что творится в его школах. Ко мне лично приходили простые мужички и плакали, рассказывая о том, что возмущало их душу. Наши протесты, протесты даже повыше нас стоящих иерархов — оставались без последствий. Приходилось одно: учить добрых христиан забастовкам против таких учителей, которые губили их детей. Это средство иногда действовало: учащих переводили, только переводили, а не удаляли совсем из народной школы. Зараза переносилась в другое место. А если не удаляли, то крестьяне, выведенные из терпения — бывали случаи — сами расправлялись — секли негодных. Знаю два случая с учительницами и могу сказать, что это средство оказывалось действеннее забастовки, ибо учительницы те улетучились в другую губернию.

 

Немного переменилось с того времени и теперь.

 

Один почтенный господин становой пристав на именинном обеде поднял земского учителя за густую его шевелюру вовремя тоста за Государя Императора и продержал в стоячем положении пока пели “Многие лета”, потому, что сей земский учитель не изволил добровольно встать во время тоста, показавшемуся ему “несимпатичным”… Много, много еще таких педагогов по селам и деревням Русской земли!

 

В нашем законодательстве тоже не всё здорово, не всё строится по началам христианства. Возьмем хотя бы ту же народную школу. В последнее время много говорят о решении Думской комиссии по народному образованию передать все церковные школы в ведение Министерства Народного Просвещения. Во имя и ради чего? Говорят, надобно объединить все школы в одном специальном ведомстве. Так, но почему же начинают не с того конца? Почему ни слова не говорят об изъятии школ из всех других ведомств, ни малейшего прикосновения к воспитанию души народной не имеющих, — ну хотя бы, железнодорожного? Почему хотят отнять народные школы именно у Церкви-матери? Почему именно эти школы хотят извести измором — не давая на их строительные нужды ни гроша, всячески сокращая на них кредиты, а главное — клевеща на них без зазрения совести? Ведь чего ни говорят, чего ни печатают о них! И слабы-то они, и “духовносословны”, и народ-то к ним безучастлив, и духовенство-то ничего не делает — и прочие безумные глаголы… Но ведь все это — сама безсовестная ложь! Но нашим законодателям дела нет до правды: им нужно во чтобы то ни стало вырвать из рук духовенства это могучее средство воздействия на народ, лишить духовенство возможности воспитывать народ в духе Церкви, в заветах родной страны.

 

Законодатели алчут поставить народные школы “под педагогический надзор”, министерства и земства, а на деле — под контроль господ родичевых, милюко-вых и кого-то еще похуже… Эти господа уже позаботятся наполнить школы родными им по духу учителями, вроде тех, о коих я только что говорил. Ведь они всею душою ненавидят Церковь Христову, они стремятся к ее разрушению, к вытравлению заветов Христовых из народной души: министерство тут — только ширма одна, а в земстве у них всюду есть свои люди, которые сумеют свое дело сделать незаметно, постепенно вливая яд каплю по капле, захватывая душу народную во исполнение заветов господ Писарева, Чернышевского и компании.

 

Особенно возмутительно то, что эти радетели народного образования, ставящие “конфессиональность после интенсивной грамотности, арифметики, маленькой истории родной страны” — последнее, конечно, с устранением всякого упоминания о том, что составляет душу нашей истории — все эти господа именуют себя христианами, да ещё — поди едва ли не самыми идеальными христианами! Один из них умудрился с кафедры Государственного Совета бросить мне обвинение в атеизме за то, что по вопросу о свободе совести я в своей записке высказался в смысле недопущения полной свободы проповеди для сектантов, раскольников и вообще для иноверцев, ибо совесть раскольника иногда требует Царя называть антихристом, а Церковь — вавилонскою блудницею… Вот каковы эти господа “христиане”!

 

Толстовщина так глубоко пустила корни в Государственную Думу, что, кажется, уже получила право гражданства во многих законах. Самое главное зло — это новый принцип: быть милосерднее Самого Господа Бога к нераскаянным преступникам. Разве не из этого принципа вырос законопроект, например, об “условном” осуждении? Человек сделал преступление и не думает раскаиваться в нем, а его уже прощают — не говорите мне, что это не прощение, а условное осуждение, мол останется безнаказанным лишь тогда, когда не повторит преступления, он проще поймет: “первая вина прощается”. Благо, такая пословица есть. Но пословица имеет не юридический, а нравственный смысл, она подразумевает раскаяние.

 

Но и этого мало нашим толстовцам: они поднимают вопрос об отмене смертной казни. Господа! Да примите же во внимание, что нынешние преступники нередко сами себя казнят, но не каются — кончают самоубийством, но не открывают тайных пружин своего злодеяния. Хотя бы поставили условием: если приносит искреннее раскаяние — смертная казнь заменяется “гражданской смертью”. Если вы веруете в вечную правду Божию — то не идите ей наперекор! Господь простил разбойника на кресте только одного — покаявшегося. Да и то — простил — рай обещал, а от креста не освободил. И сам покаявшийся разбойник снятия со креста не просил, он покорно умер на кресте. Господь пошлет грешников на Страшном Суде Своем — в муки вечные, правда, не им, а диаволу и ангелам его уготованные, а все же внимайте, как грозен будет Суд Его на грешников. Так ужели вы хотите быть милосерднее Его — воплощенного милосердия?

 

Но с сими господами говорить безполезно: разве они говорят искренно? Они ведь только закрываются лоскутками, вырванными из Евангелия, а в целом его не хотят читать. Что им до Христова учения? Им бы только смутить совесть в простых верующих. Разве это — христиане?

 

Свобода совести имеет свои границы

 

… В удивительное время мы живем: время грозных фраз и туманных, расплывчатых понятий. Оттого мы нередко обманываем самих себя. Дело в том, что, чем шире известное понятие, чем оно отвлеченнее, тем легче подменить в нем признаки. И это делается тем скорее, что ныне мы отвыкли строго вдумываться в то, что читаем, что пишем и говорим. Ведь мы живем в век газетного легкомыслия. Пустит газетный писака какое-нибудь модное словечко: его и подхватывают, с ним и носятся, как с последним словом науки и мысли человеческой.

 

Наши предки любили глубоко вдумываться в каждое слово, особенно честно относясь к слову печатному, и строго памятовали строгий завет нашего Спасителя: “Всяко слово праздное, еже аще рекут человецы, воздадят о нем слово в день судный!” (Мф. 12, 36). Памятником такого честного отношения к слову слу-жит наш родной язык: какая точность признаков понятия в каждом слове! Мы не умеем своего слова найти в родном языке для обозначения нового понятия и часто заимствуем готовые слова из чужих языков и так ис-пестрили этими заимствованиями, что простой человек без словаря иногда не может читать наших писаний. А наши предки сочетали язык воистину творчески: что ни слово — то чистый алмаз! Вот почему изучать корни родных слов — истинное наслаждение. Возьмите, например, слова: “человек”, “книга”, “соловей”, “крещение”… Многие ли из нас знают корни этих слов? А между тем в этих корнях указаны самые существенные признаки понятий, ими обозначаемых.

 

Мы воображаем, что предки наши были круглые невежды, а на самом-то деле не они, а мы — воистину являемся в сравнении такими невеждами. Мы треплем языком слова, оставленные ими нам в наследство как заветное сокровище, а смысла их, истинного смысла часто и не подозреваем. Мы воображаем себя такими умниками, такими передовыми людьми, куда нашим предкам до нас! Рукою не достать. А если бы наши предки встали из гробов своих да произвели бы нам эк-замен по родному языку: смотришь — и стыдно бы стало нам таким “образованным” их потомкам. И этим легкомыслием, этим — простите — нашим невежеством пользуются те, кому выгодно воду мутить, чтобы в мутной воде рыбку, по пословице, ловить. Пустят гулять среди нас какое-нибудь крылатое словечко, по своему смыслу такое широкое, что под него можно подставлять какие угодно признаки, а мы поймаем его и носимся с ним…

 

В последнее время много напущено таких слов не только в газеты, но и в законопроекты. Последнее уже представляет немалую опасность, потому что, проник-нув в законы, неточные, недостаточно определенные и растяжимые понятия могут замутить жизнь. Таково, например, слово: “свобода совести”. Что такое совесть? Это — вложенный Богом в духовную природу человека закон для нравственной и религиозной жизни разумного существа. А что такое свобода? Само по себе это слово представляет какую-то пустоту, которую надобно наполнить. В самом деле оно означает просто — отсутствие ограничений для деятельности, и только. Ка-кой деятельности — из этого слова еще ничего не видно. Между тем совесть, потемненная грехопадением первозданного человека, вовсе не одинакова у людей. Со-весть христианина Православного требует, чтобы мы желали добра даже нашим врагам, чтоб мы не привлекали насилием и преследованиями даже к нашей Святой, спасающей Вере людей инакомыслящих, что-бы ко всем относились с любовью и доброжелательностью. Совесть талмудиста — наоборот считает добродетелью убить “гоя”, позволяет спокойно обирать его, причинять ему всякое зло. Совесть исповедника Корана требует истреблять “гяуров”, распространять лжеучение Магомета огнем и мечом. Совесть языческих царей требовала суровых мер борьбы с христианством. Да и у христиан не всегда и не у всех одинакова совесть: совесть иезуита признает правило, что цель оправдывает средства, совесть римско-католиков не препятствует преследовать лютеран и Православных; то же допускает, хотя не столь открыто, как у римско-католиков, и совесть лютеранина, протестанта, баптиста, молоканина: по крайней мере обман, так называемый “благочестивый обман”, практикуется и у них нередко. Но и наша Православная совесть бывает не у всех одна: есть совесть щепетильная, скрупулезная, есть совесть сожженная и т.д. Теперь, если уж говорить о законе, требующем особенной точности выражений, о свободе совести, то позволительно спросить: да ка-кой же совести? Религиозной? Но выше я уже сказал, что она иногда, по нашим христианским понятиям, у талмудистов и магометан как раз требует того, что не-допустимо самыми элементарными законами человеческого общежития и здравого смысла.

 

Итак, понятие “свободы совести” приходится уже ограничить. Нельзя же допустить, чтоб талмудист и магометанин во имя своих религиозных побуждений истребляли “гяур” и “гоев”, проще говоря — нас, христиан. Пусть их веруют, как знают, за их внутренние убеждения мы их не станем преследовать, но если они станут проводить в жизнь свои убеждения, будут касаться нашей христианской свободы — пусть извинят нас: мы не можем этого допустить, хотя бы этого и требовала их “свободная совесть”. Мы должны лишить их свободы, связать им руки. Не стать же нам следовать теории Толстого о непротивлении злу.

 

Но касаться можно не одного только тела: инакомыслящий может касаться и заветных святынь человеческого сердца, может оскорблять их, может похищать святыни из сердца не насилием только, но и пропагандою лжеучений. Нам говорят: “Исповедование веры естественным образом выражается не только в явном и осязательном проявлении своих религиозных убеждений, но и в стремлении повести других тем путем спасения души, который верующий находит единственно правым”. Это — правда. Если я верую, что моя вера она только и есть святая и спасающая, то, конечно, я должен распространять её всеми мерами, какие моя совесть мне предписывает.

 

Но в том-то и дело: какая совесть? Совесть раскольника, принадлежащего к страннической секте, предписывает ему проповедовать, что теперь царствует антихрист; совесть безпоповца повелевает ему проповедовать, что нет священства, нет и таинств, и, следовательно, можно жить блудно; совесть каждого раскольника требует, чтобы он хулил святую нашу матерь Церковь Православную: ведь вся проповедь раскольнических лжеучителей в том и состоит, чтобы всячески поносить Церковь и её таинства, её служителей: что ж, во имя либерального принципа свободы совести и следует допустить такую проповедь?

 

Самый опасный обман есть обман посредством правды. Нам говорят, что раскольники имеют стремление повести и нас тем же путем спасения, каким они сами мнятся спасаться. Это естественно, это — правда. Но мало ли чего они хотят и захотят во имя такой правды и свободы совести? Они захотят, чтоб им отдали все святыни наши исторические: например, кремлевские соборы; они захотят всех Православных сделать такими же раскольниками, как и они сами: так ужели же давать им свободу завлекать к себе в раскол всю Русь Православную? Было бы безумно допускать всё это во имя какой-то ложно понимаемой свободы совести.

 

Надо же поберечь и охранить и свободу Православных простецов наших, не умеющих в вопросах веры отличить правой руки от левой — лжи от истины, пагубного обмана от спасительного учения. Нам говорят, что наш “многомиллионный народ убежден, что для торжества Православия не нужны никакие стеснения религиозной свободы иноверцев”. Может быть, это отчасти и правда, но вопрос в том, как и что понимать под этой религиозной свободой?

 

Если разуметь, что “пусть каждый по-своему Богу молится”, то и это едва ли будет полная правда: несомненно будет, что Православный желал бы, чтобы обратились к Вере Православной не только раскольники, но и все магометане, иудеи и язычники: ведь логика убеждений у всех одна и та же: если раскольник и ере-тик “стремится повести на путь своего спасения” Православных, то неужели же не желает того же для всех раскольников и Православный? Зачем тут хотят иметь две мерки? Это первое. А второе: наш Православный народ, благодушно допуская, чтоб каждый по-своему Богу молился, вовсе уж не так равнодушно смотрит на то, если станут его братьев совращать в другую, хотя бы и “старую” веру. Он глубоко возмущается, когда слышит хулы на родную Церковь; не умея защитить словесно дорогие ему верования, он нередко пускает в дело физическое воздействие против совратителей.

 

Весь вопрос не о том, возможна ли или не возможна безграничная свобода проповеди, — кажется несомненно, что границы необходимы, — вопрос лишь в том: где проложить эти границы? Ведь нельзя же допустить проповедовать, что брак церковный есть блуд, а блуд — простительный грех: “Семь раз роди, а замуж не выходи”, что Иисус Христос есть не Сын Божий, а … (не вы-говорить и языком). Значит, граница есть.

 

Не думайте, что раскольники такие кроткие агнцы: они способны не только издеваться над Церковью и её служителями, но и над каждым Православным, лишь бы почувствовали свободу. И ужели всё это будет отвечать той цели, которую поставил законодатель для законов о свободе исповеданий: “возвеличение Церкви Православной?” Хорошо возвеличение, когда на всех перекрестках её будут поносить и злословить!

 

Во-вторых, свобода распространения раскольнических и еретических лжеучений несомненно будет подрывать и общую нравственность. Помнить надо, что всякое лжеучение, в том числе и раскол, заражены страшною гордынею: просим мы, служители Церкви, поверить нам в этом на слово, — вся их религиозная жизнь в её проявлении, в делах, зиждется на безсознательном лицемерии; “несмы якоже прочии человецы”… Эта подмена нравственных идеалов ужели полезна для государства? И во имя чего? Во имя какого-то отвлечённого принципа: давайте свободу лжи и не препятствуйте её пропаганде! Да неужели же это такой священный принцип, что нельзя от него отказаться?

 

В этом вопросе делается подмена понятий у сторонников свободы проповедания или пропаганды: вместо откровенного слова “распространение лжеучений” они говорят — изложение и изъяснение учения. Но в том то и дело: послушайте, если не верите миссионерам, в чем состоит всё это “изложение и изъяснение”? В одних только хулах на церковное учение. Болью будет отзываться такое проповедание в душах простецов — Православных слушателей; одни из них поколеблются, не зная, чем отразить нападение лжеучителя на Церковь, другие наоборот — могут в негодовании броситься на него, а что делать тогда представителю власти? Ему, конечно, придется защищать проповедника от насилия, но тем самым ставить в глубокое недоумение сих простецов, которые ведь защищают свою веру от хульника…

 

Свожу всё к кратким положениям. Совесть — есть внутренний закон, закон, Богом вложенный в сердце человека, закон, сокровенный в этом сердце так глубоко, что ни стеснить его, ни ограничить в его внутреннем действии никто не может, кроме самого носителя сего закона — человека. Другое дело — проявление сего закона вовне, в слове, в деле. Но ведь это будет уже не свобода совести, а свобода слова, свобода действий в отношении к другим. Смешивать эти понятия — значит подменивать их одно другим.

 

Свобода слова, свобода действий одной личности всегда непременно ограничивается такою же свободою других, соприкасающихся с нею. Когда лжеучитель распространяет своё лжеучение, он касается уже совести других, часто немощных, которые не в состоянии, по своей простоте, возражать ему. С его точки зрения, по суду его искажённой совести, он творит благо. Но если закон отличает истину от лжи, если для него не безразлично: распространяется ли истинное учение или зловредная ложь, — то он должен стать на страже истины и сказать твердо лжеучителю: доселе прейдеши и ни шагу далее! Не смей касаться чужой совести! Тут предел свободе лжеучителя, предел — не свободе его совести — пусть его верует, как хочет, молится, как ему угодно, — а предел свободе его слова, его действий..

 

Комментарии запрещены.

Единственная власть от Бога - Православная монархия.

Loading ... Loading ...

Утверди Боже.

Выхожу один я на дорогу

Русская Женщина.

ПОКАЯНИЕ.

Путин о Царе.

ЗА РУССКОЕ СОЛНЦЕ.

Пандемии ЛЖИ.

Богоносная Россия.

Ювенальная юстиция.

Сербия Россия.

Архивы